Дворцы русского Крыма. Часть IV

Цикл жизни зданий превосходит человеческий. Одни и те же стены могут помнить несколько поколений, а то и веков, сменивших друг друга, быть немыми свидетелями смены политического устройства, оказаться в другом государстве и вернуться обратно, оставаясь на месте, пережить несколько глобальных реконструкций, исчезнуть и вновь возродиться. Часто так происходило с крымскими дворцами. В последней части серии внимание уделено тем из них, что известны мало, а то и неизвестны вовсе, спрятаны в разных уголках полуострова или ушли от нас навсегда.

Список далеко не полон. Вот лишь некоторые виллы, дворцы и усадьбы Крыма, не вошедшие в этот цикл: вилла «Селям», вилла «Сольби», усадьба «Олеиз» Токмаковых, вилла «Мурад-Авур», вилла «Нюкта», дом Айвазовского в Феодосии, дача Свиягина, дворец «Меллас», дача Тессели, усадьба Нарышкиных «Софиевка», дворец Устиновых в «Василь-Сарае», усадьба «Новый Кучук-Кой», вилла «Диво», дача «Сельби», вилла «Сфинкс», дача «Альпийская роза», дача «Джалита», дача «Казаса», дача «Терентьева», дача «Миро-Маре», дворец князя Кузнецова, замок Кесслера и многое, многое другое.

Этот дворец-призрак погиб в пожаре больше века назад, но доказал, что не горят не только рукописи. «Ореанда» проросла в новых качествах, сохранилась в неожиданных местах, вошла в учебники мировой архитектуры в лице своего alter ego и сохранилась на первых цветных снимках. Историю об «Ореанде» хочется посвятить всем погибшим дворцам Крыма.

Местечко Ореанда было облюбовано одним из первых на южнобережье, но строительства не знало. Когда Александр I приобретал его, тут насчитывалось 35 тысяч виноградных кустов и больше ничего. Ничего особенного не делали и позже, а само место красноречиво называли «Ореандским собственно Ея Императорского Величества садом», ведь «Ея» Величеству, то бишь императрице, и было даровано имение.

Возвести здесь дворец императрица решила, лично посетив имение и лицезрев его захватывающие панорамы, о которых современник писал:

Здесь природа и картины ее совершенно оригинальные, и я не знаю, есть ли живописное место, которое бы так привлекало дикостью своею, как это.

Проект дворца заказали Карлу Шинкелю, лидеру романтического историзма в немецком зодчестве. Автор Берлинского драматического театра испытывал интерес к классическим греческим формам, и потому проект «Ореанды» был исполнен в одновременно актуальном и подражающем древности стиле неогрек.

По замыслу немца, масштабный дворец романтично громоздился на краю скалы, на полвека опережая Ласточкино гнездо. Его строгие каменные стены должны были повторять пропорции античных храмов, портики — исполнены в виде классических ордеров и украшены кариатидами. Никаких арочных сводов, сандриков в виде фронтонов и прочих примет ренессанса — только величественная классика.

Интерьеры предполагали помпезность в прямом и переносном смысле: они отсылали к помпейским виллам, а смысловой и пространственный центр дворца, атриум, был позже расписан «во вкусе помпеевском». Однако в первоначальном замысле проект Шинкеля оказался слишком дорогим. Один миллион рублей за летнюю резиденцию императрицы августейшая семья сочла слишком высокой ценой, и проект перезаказали русскому зодчему Штакеншнейдеру.

Андрей Иванович переработал изначальный замысел, удешевив проект вдвое, но сохранив его основные изюминки: неогреческий стиль, кариатидные портики, атриум в помпейском вкусе, общую симметрию и лаконичную монументальность. Побывавший в «Ореанде» Марк Твен вспоминал:

Дворец построен в стиле лучших образцов греческой архитектуры, великолепная колоннада охватывает внутренний двор, обсаженный редкостными благоуха­ющими цветами, а посредине бьет фонтан — он осве­жает жаркий летний воздух и, может быть, разводит комаров, а пожалуй, что и нет.

Возведение поручили Вильяму Гунту, всё тому же англичанину, что построил Воронцовский дворец и «Романтическую Александрию». При этом одной из первых была сооружена полуротонда на обзорной скале над дворцом. Она — единственное, что сохранилось от «Ореанды» на своём месте. Французский путешественник Луи де Судак так вспоминал её посещение:

Я достигаю вершины самой высокой скалы, увенчанной ротондой с греческой колоннадой. С этого места взгляд охватывает ялтинский рейд и всю манящую бездну. Парусники направляются в открытое море, а вместе с ними туда же устремляются наши мысли. Через некоторое время и парусники, и мысли теряются в неведомых далях.

Что до проекта Шинкеля, его эскизы царского дворца ценились высоко и пережили несколько изданий, а не так давно были проданы на аукционе «Сотбис». Эта бумажная «Ореанда» хорошо известна ценителям таланта зодчего. Реальная же «Ореанда» вживую радовала глаз путешественников и гостей, оставаясь наряду с Алупкинским дворцом главной жемчужиной южнобережья. В 1882-м её постигла трагедия — дворец сгорел. Судак вспоминал разговор с местным:

— Вот все, что осталось от нашего старого дворца.
— Но как же случилось, что огонь так быстро и разрушительно уничтожил это огромное здание из мрамора? — спрашиваю его я.
— А, — рубанул тот воздух жестом обреченного, свойственным всем сословиям России…

В действительности огонь испепелил только крышу и интерьеры, стены остались целы, и восстановить дворец оказалось вполне посильной задачей. Но здание тогда принадлежало уже великому князю Константину Николаевичу, не имевшему средств (да и нужды) в капитальном ремонте. Размышляя о том, как обойтись с дворцом, князь пришёл к оригинальной идее: он поручил собрать из подходящих камней «Ореанды» новое строение — церковь. Исполненный в грузинском стиле, храм Покрова Пресвятой Богородицы был отделан Антонио Сальвиати, одним из лучших венецианских мастеров мозаики. Итальянец разместил под сводом купола редкое в иконографии изображение Спасителя без бороды.

Оставшиеся руины продолжали живописно покоиться на своём месте и ещё несколько десятилетий притягивали фотографов и иллюстраторов. Величественные развалины успели попасть и в объектив Прокудина-Горского, побывавшего в Крыму в 1905 году. Чехов неоднократно бывал у руин дворца и уделил ему место в «Даме с собачкой»:

В Ореанде сидели на скамье, недалеко от церкви, смотрели вниз на море и молчали… глухой шум моря, доносившийся снизу, говорил о покое, о вечном сне, какой ожидает нас. Так шумело внизу, когда еще тут не было ни Ялты, ни Ореанды, теперь шумит и будет шуметь так же равнодушно и глухо, когда нас не будет.

Нет никого из тех, кто видел вживую хотя бы руины легендарного дворца. Но, как ни удивительно, многие бывали в нём, сами того не подозревая. В начале ХХ века правнук первой владелицы дворца Николай II подарил великому князю Георгию Михайловичу тот самый знаменитый атриум «Ореанды» для обустройства парка «Харакса». Смысловой центр великолепного здания стал центром парка и известен в наши дни как «античная беседка». Гуляя среди колонн, некогда ограждавших комнату во «вкусе помпеевском», каждый может попытаться ощутить атмосферу исчезнувшего, но не пропавшего дворца — дворца, который сохранил себя в эскизах талантливого немца, в церковной мозаике итальянского мастера, в полуротонде на вершине скалы, возведённой трудолюбивым англичанином, на первых цветных снимках русского фотографа и в десятках воспоминаний французов, американцев, да бог весть кого ещё. Такое не сгорает.

Античная беседка в Хараксе — бывший атриум «Ореанды» «во вкусе помпеевском».

Гурзуф, Большая Ялта, построен в 1903, восстановлен в 1961 году

Сразу несколько мест в Крыму носят топоним «Суук-Су», что понятно, так как переводится он просто как «холодная вода». Одно из местечек с таким именем расположилось в Гурзуфе прямо напротив стоящих в море знаменитых скал — Адаларов. Примечательно оно было разве что башней Крым-Гирея. Пока его не заметил известный инженер Владимир Березин.

Березин относился к той породе русских людей, которая своей жизнью демонстрировала преимущества дореволюционной меритократии. Урождённый Березовский, он поступил на военную службу и был командирован для обучения в Николаевскую инженерную академию, которую окончил с отличием (и какое-то время даже трудился там преподавателем). Вскоре Березовский принял православие и получил разрешение сменить фамилию на Березин. Женился и начал строительную практику.

Инженер быстро прошёл путь от прораба до руководителя строительства мостов. Мостостроение навсегда осталось его главной страстью. При возведении Александровского моста через Волгу он с коллегами изобрёл оригинальный способ транспортировки пролётов на полузатопленных баржах, произведший фурор и закрепившийся за рубежом как «русский способ».

За профессиональную победу Березин был не только повышен в чине, но и зачислен в Министерство путей сообщения в число инженеров-путейцев — для лиц, не окончивших транспортный вуз, подобное делалось лишь в исключительных случаях.

Березин оправдал своё новое звание, возведя по проекту Белелюбского двухъярусный мост через Днепр близ Екатеринослава (ныне Днепропетровск, Днепр). Сооружение стало на тот момент самым длинным в России и соединило железнорудный Криворожский бассейн с угольным Донецким бассейном. Стальная нить моста послужила детонатором дальнейшего взрывного развития региона.

После развода с первой женой и увольнения «по домашним обстоятельствам» из министерства, Березин занялся частной практикой и в качестве подрядчика 10 лет кряду возводил мосты на ключевых направлениях транспортной связности России.

С его фигурой связана известная каждому новосибирцу история о том, что мост через Обь хотели проложить близ Колывани, но сделали это в более узком месте, положив тем самым начало будущему Новосибирску. Меньше известны обстоятельства конфликта вокруг выбора места: инженер-путеец Гарин-Михайловский разумно выступал за «узкий», новосибирский, вариант, а его оппонент и тёзка Михайловский парадоксально — за «широкий», колыванский. Однако в позиции второго был своеобразный резон: на широком русле мост получался намного длиннее, а значит дороже. А раз дороже, то и «откаты», чего греха таить, оказывались для Михайловского больше. Постоянным же его подрядчиком как раз и был Березин.

Уйдя на покой, инженер и предприниматель вместе со второй женой Ольгой Соловьёвой присмотрел участок земли неподалёку от Медведь-горы и решил сделать тут курорт не хуже заграничного.

Для крымской Ривьеры спроектировали четыре здания гостиниц и центральное здание курорта — казино. Впоследствии оно стало дворцом «Суук-Су». Автором его выступил вездесущий Николай Краснов.

Почерк зодчего, современника эпохи модерна, прослеживался в соединении разностилевых композиций. Снаружи здание представляло собой изящный палаццо в духе сдержанного ренессанса. Его ровные стены покрывала богатая лепнина, а крышу венчали вазы с живыми растениями. Не менее богатой была лепнина внутри сооружения, но отражала она совсем иной вкус — мавританский. Расчленённые плотным ритмом лепестков архивольты арок перемежались рельефным гирихом на софитах. Посетители здания неизбежно проходили сквозь это богатство и настраивались на расточительность.

Березин не успел завершить начатое, скончавшись за границей от рака горла. Тело его было перевезено в Россию и захоронено в склепе Суук-Су. Перед смертью он завещал 10 миллионов рублей (почти 15 миллиардов на наши деньги) жене, а часть направил на поддержку инженерных талантов. В его alma mater была учреждена Березинская премия, которая выплачивалась с процентов на завещанный им капитал.

Европейский снаружи, восточный внутри, дворец не стоял в одиночестве. Его окружали созданные с большим вкусом гостиницы в духе модерна. Некоторые казались и вовсе авангардными. Судя по всему, предприятие оказалось успешным, и в крымский Монте-Карло стали приезжать за отдыхом и развлечениями.

Портрет Шаляпина кисти Коровина, оба завсегдатаи Суук-Су

Тут гостили Суриков, Скрябин, писатель Арцыбашев, Шаляпин и его друг художник Коровин, эмир Бухарский, министры Сухомлинов и Коковцев. А в 1914 году курорт навестил Николай II. Шаляпина здешние места покорили. В своей автобиографии он писал:

Есть в Крыму, в Суук-Су, скала у моря, носящая имя Пушкина. На ней я решил построить замок искусств. Именно замок. Я говорил себе: были замки у королей, у рыцарей, отчего бы не быть замка у артистов?

Опьяненный своей идеей, он стал упрашивать владелицу продать ему участок, но натыкался лишь на скалу её непреклонности: «Здесь ничего не продаётся», — отвечала она. Пока не случился эпизод, о котором впоследствии вспоминала дочь Шаляпина:

Однажды, Ольга Михайловна решила устроить небольшой пикник… Мы расположились на берегу, здесь мы устроили стол, на котором мгновенно появились: вино, закусь и шампанское… Мой отец, Федор Иванович, сидел крепко задумавшись. Чуть погодя он встал, прислонился к дереву и вдруг он запел. Из его уст лились грустные русские мелодии, рассказывающие о горе-горюшке людском — они были такие простые и глубокие, что начали щемить душу всем вокруг. Я смотрела на всех и случайно поймала взглядом Ольгу Михайловну. Она сидела слегка вытянувшись. Ее взгляд был направлен никуда и в то же время он был таким напряженным, каким я его никогда не видела. По ее щекам катились слезы…

Но вот прозвучала и унеслась вдаль последняя нота грустнейшей, но такой правдивой песни. На некоторое время настала тишина. Спустя немного времени Ольга Михайловна резко поднялась и вскрикнула: «Федор Иванович, твоя скала!»

Сделку оформили по символической цене в один рубль, и вскоре на скале начались работы по подготовке строительства замка искусств. Но в дело вмешалась революция и принялась исполнять куплеты Мефистофеля, которые по сей день лучше Шаляпина никто не спел. Сатана правил бал, и певец был вынужден навсегда покинуть Россию. В книге «Маска и душа» он оплакивал свою мечту:

Мечту свою я оставил в России разбитой, иногда люди говорят мне: ещё найдётся какой-нибудь благородный любитель искусства, который создаст вам ваш театр. Я их в шутку спрашиваю: «А где он возьмёт Пушкинскую скалу?»

С тех пор Пушкинская скала в Гурзуфе зовётся Шаляпинской. Не бог весть какое утешение.

В 1937 году Суук-Су включили в состав «Артека». Согласно байке, причиной такого решения стала едва ли не случайная рифма. На приёме у председателя Совнаркома Молотова, курировавшего детский лагерь, артековцы спели популярную в своих кругах частушку:

У Артека на носу
Приютилось Суук-Су.
Наш Артек, наш Артек,
Не забудем тебя век.

— Ваш намёк нетрудно понять. Придется, кажется, передать «Артеку» Суук-Су.

«Я хочу, чтобы от Артека до Суук-Су по набережной проходила аллея света в виде ландыша. А на Медведь-горе был маяк, и на Большом Адаларе тоже маяк, и они чтобы передавали каждую ночь азбуку Морзе. И я хочу, чтобы была набережная из мрамора и вазы с цветами. Ляля Кузнецова, 12 лет, Москва».

«Мне хочется, чтобы от Артека до Суук-Су была бы виноградная аллейка, и на каждом винограднике были бы лампочки. Шура Чалых, 12 лет, Люблино».

«Я предлагаю построить подвесную, воздушную железную дорогу между Суук-Су и старым Артеком. Л.Тихонова, 13 лет, Горький».

Словно магия места заставляла «детей трудящихся» вновь увидеть в уютном крымском местечке наполненный дореволюционным духом, сияющий огнями и несбывшимися прожектами курорт.

Во Вторую мировую здание было занято оккупационными войсками. В 1942 году во время новогодней пьянки немецкая солдатня спалила дворец дотла. Вместе с ним сгорело огромное полотно «Садко в гостях у морского царя», которое Суриков написал во время отдыха в Суук-Су.

Позже здание восстановили, но лишь в самом общем виде. Ни богатой лепнины, ни вычурных парапетов, ни иных декоративных элементов сегодня в нём найти. Дворец служит напоминанием о самом себе и о днях, когда у подножия Медведь-горы играл живой оркестр и звучал раскатистый бас Шаляпина.

Порой кажется, что в Крыму всё важное сконцентрировано на южном берегу, а выжженная степь на западе украшена лишь живописными берегами обрывистого Тарханкута. Но не тут-то было.

Даже в этой глуши обнаруживаются настоящие образцы дворцового зодчества, связанные с русской историей множеством нитей.

Главных героев присоединения Крыма к России можно узнать уже по их почётным прозваниям: Долгоруков-Крымский или Потёмкин-Таврический (то же, что Крымский) получили свои титулы от Екатерины Великой за деятельное участие в покорении полуострова и того, что лежало на пути к нему. Но, как часто бывает, герои второго плана придают череде главных персонажей неожиданную связность. Таким героем был граф Василий Попов.

Попов родился вроде бы в Казани не то в 1740-м, не то в 1743-м, не то в 1745 году. Дед его будто бы был священником. Современники отмечали во внешности графа татарские черты. Попов окончил Казанскую гимназию. Поступив на военную службу подпрапорщиком, строевых наклонностей не проявлял и сразу посвятил себя канцелярской службе. На этом поприще заметно преуспел и после участия в Польском и Турецком походах обратил на себя внимание Долгорукова-Крымского. Став секретарём знаменитого военачальника, Попов не расставался с князем до самой его смерти. Вместе они участвовали в триумфальном Крымском походе, причём Попов оставался в Крыму вплоть до окончательного покорения полуострова, то есть до заключения в 1774 году Кучук-Кайнарджийского мира.

После смерти Долгорукова прирождённый десница скоро нашёл себе нового покровителя и со временем стал «известным „дельцом“ при светлейшем князе Потёмкине». «Великолепный князь Тавриды» Потёмкин-Таврический вновь вовлёк его в околокрымскую орбиту. Попов был причислен к Таврическому легко-конному полку. Среди крупных проектов занимался и организацией известного Таврического вояжа Екатерины II.

Попов стал незаменимым человеком при князе и пользовался безграничным доверием последнего. Описание их отношений, сделанное Валентином Пикулем, хоть и фантазийно, но, скорее всего, точно:

Потемкин сделал его главной пружиной в своих делах. Под стать хозяину, секретарь тоже путал день с ночью. Но в любой миг он был способен точно ответить — каков калибр пушек в гарнизоне Кинбурна, сколько скошено сена для Бугского, как зовут любовниц английского короля и чем занят сейчас Моцарт.

Современник Попова Адриан Грибовский (к слову, не любивший его) считал главным достоинством его трудоспособность:

Потемкин взял к себе Попова… новый секретарь его не знал почти своей квартиры, и мало раздевался, а безвыходно почти находился в канцелярии бывшей в одних покоях с князем, готов будучи во всякий час ночи, которые князь часто проводил от бессонницы без сна, во всей форме пред ним явиться, как скоро он его спросит. Сим средством, и скорым и точным исполнением дел, снискал он у князя почти неограниченную доверенность, которою до самой его смерти пользовался.

Сообщается, что даже умер Потёмкин на руках у своего помощника. Но картина была бы неполной без главной покорительницы Крыма Екатерины II. Императрица не только одобрила Попова в качестве исполнителя приказаний Потёмкина (служебного и частного характера), но и выбрала доверенным лицом для связи со своим фаворитом. К примеру, он лично перевозил письма от императрицы к князю. Попов сам доставил Екатерине ключи от покорённых Бендер, а позже — отчёт о взятии Измаила.

Благодаря социальному лифту русского государства попов внук (возможно, и фамилия его была лишь прозвищем) достиг невероятных высот и получил помимо генеральского звания и имений в разных частях страны небывалую для своего чина награду — орден Владимира I степени. Главным же призом за его труды было благоволение императрицы, которая и после кончины Потёмкина продолжала доверять в принятии отдельных решений Попову, а затем и вовсе сделала его своим помощником и назначила начальником Комиссии прошений, Горного Корпуса, а позже — управляющим Императорским Кабинетом.

Попов пережил и императрицу. Впрочем, в 1799 году, во время новой волны чисток Павла I, ему всё-таки пришлось покинуть Петербург. Однако нет худа без добра: отстранение от столичных дел освободило время, которое граф посвятил устройству имений, в частности, усадьбы на самой западной оконечности Крыма.

Однако тихой старости судьба ему не подарила. Несмотря на обычные для людей такого уровня обвинения в коррупции (возможно, и небезосновательные), авторитет Попова оставался настолько прочным, что уже в преклонном возрасте он вновь был вызван из деревни для решения дел государственной важности. Александр I писал ему:

Приятно мне весьма, что нашел я человека, который себя ставит свыше той приязни, которую привлекают к себе пагубным потворством и снисхождениями, и предпочитает пользу службы личным неприятностям.

Попову было поручено разобраться, действительно ли дела с тыловым снабжением российской заграничной армии так плохи, как описывал это главнокомандующий Беннингсен, потерпевший Фридландское поражение. Больше того: император послал Попову письмо с открытой печатью, в котором предлагал трезво оценить ситуацию в армии, и если она действительно плоха, передать письмо о необходимости временного перемирия дальше Беннингсену. Иными словами, Попову предстояло самостоятельно решить, продолжит ли Россия войну с Наполеоном. Он решил в пользу перемирия, в дальнейшем вошедшего в историю под именем Тильзитского мира.

Разумеется, император таким образом страховался на случай непопулярного решения (что абсолютно разумно и оправданно), но одно то, что Попов взял на себя такую ответственность, говорит о масштабе личности. Александр I тоже оценил это масштаб, пожаловав ему чин действительного тайного советника (почти вершина Табели о рангах) и назначив управляющим Провиантским Департаментом.

Попов продолжил государственную службу, пока не умер в 1820 году в весьма преклонном возрасте. Большую часть своей жизни он потратил на приращение русской земли, помогая в делах первым лицам государства.

Но и досуг свой в значительной мере посвятил освоению новой территории, устраивая имения в различных областях Новороссии, включая крымское.

Чтобы понять размах его замысла, следует вспомнить, что представлял собой в былые времена, да и представляет сейчас крымский полуостров Тарханкут: выжженная полупустынная степь, живописно обрывающаяся в море. Деревья практически не выживают в безводном знойном климате, из трав и кустарников преобладают засухоустойчивые, здесь не протекает ни одной речки, а летом по дикому полю разносится запах полыни. И вот среди этой необитаемой пустоши граф разбил настоящий парк и сад с небывалыми для здешних мест хвойными и фруктовыми деревьями, благоухающими клумбами, декоративными растениями. В Караджинской бухте установил рыболовные станы, которые сдавал внаём желающим. Вероятно, рукотворный оазис служил не только усладой глаз, но и приносил доход своему хозяину. Сообщается, что устроенная в малоплодородном краю экономия была прибыльной.

Центром же эдема, спрятанного посреди знойного инферно площадью 24 тысячи гектаров, стал дворец в деревне Караджи, а ныне — Оленевке. Его первоначальный облик неизвестен. Унаследовавший Караджинское имение правнук славного предка Павел Попов, возможно, перестроил его в конце XIX века, сохранив общую архитектонику, а возможно ничего не менял.

Галантное здание в духе позднего итальянского Возрождения на сохранившемся ретроснимке выглядит куда интереснее, чем сегодня. Его смысловой доминантой служит диалог между основательной прямоугольной башней, венчающейся бельведером, и игривой пластикой правого ризалита. Если башня составлена из массивных блоков, аскетично украшенных филёнками, то соседствующий с ней объём отличается вогнутыми углами и богатой, почти барочной раскреповкой, единым контуром пробегающей от цоколя до карниза, от бежевой крымской земли до голубого крымского неба.

На старом фото видно, что дворец был фланкирован портиками, а центральная ниша фасада исполнена в виде веранды первого этажа, служащей террасой для второго. Окна, выходящие на террасу, были обрамлены прямыми сандриками, а крыша — увенчана причудливым парапетом. Ничего этого сегодня уже не увидеть вживую. Не сохранился выразительный фронтон и аттик правого ризалита. Замазана фактурная кирпичная кладка проёмов. Не пережила время даже лестница парадного входа.

Иными словами, усадьба являет собой поучительный пример того, что с академической классикой способны сделать умелые руки советских прорабов. Многие элементы здания уничтожены желанием расширить «жилплощадь» пристройками, нависающими сверху, сзади, подпирающими по бокам. А ликвидация террасы второго этажа выносом стены придала парадному фасаду нелепый вид, где утлые оконца смотрят на зрителя исподлобья голой и пустой стенки.

И всё же даже в таком виде занятое санаторием здание остаётся самым изысканным строением в этой части Крыма и напоминанием о славных екатерининских временах.

Небогатая на достопримечательности Алушта может похвастаться несколькими весьма примечательными строениями. Именно здесь, на даче «Голубка», Николай II познакомился с принцессой Алисой Гессен-Дармштадтской — будущей супругой. Именно здесь расположена необычайная церковь Феодора Стратилата работы одесского зодчего Георгия Торичелли, опередившего модерн на полвека. И здесь же разместилось своеобычное детище купца Николая Стахеева.

Считается, что автор здания — Николай Краснов. Некоторые источники сообщают, что проект разработан в 1879-м и реализован в 1882 году. Как и в случае со многими крымскими дворцами, здесь может таиться очередная путаница. В 1879 году Краснову было всего 15 лет, он жил в Москве, а в 1882 году ещё учился в Московском училище. В Ялту переехал лишь в 1887 году. Он действительно строил для купца Стахеева, но не дворец, а торговые ряды. К тому же стахеевскую дачу часто называют «Отрадой». Такая вилла значится в красновском списке, но датируется 1914 годом и располагается в Феодосии. Кроме того, так часто называют другую красновскую виллу, «Викторию», так что известно по меньшей мере о трёх крымских «Отрадах», но неизвестно, какая из них настоящая. Одним словом, легче обсуждать архитектурные особенности дачи.

Первое, что обращает на себя внимание сегодняшнего зрителя, — основательность здания. Приземистое, коренастое, оно будто врылось мощными опорами в землю. Массивные сдвоенные колонны похожи на жилистые львиные лапы, равномерно разделённые круглыми арками. Эти арки напоминают зрителю толстостенные полукружия романских храмов и крепостей. В обработке тягами, обломами и богатой раскреповкой отдалённо угадываются приметы ренессанса, но если это и ренессанс, то грузный, будто бы располневший на купеческих харчах. Несмотря на увесистость, дворец снабжён террасами почти по всему периметру: юг есть юг, с его жарким климатом не поспоришь. Угловой полуфлигель будто бы логически завершает замысел зодчего: тучная ротонда увенчана куполом-колпаком. Всё вместе составляет дух модерна с его пластикой деформации и сочетанием форм, быть может, некрасивых, но завораживающих. Действительно, Краснов мог стать автором дачи, она соответствовала его почерку.