Первые дни Первой мировой

Евгений Политдруг для спецпроекта «Спутник Первой мировой»

августа исполнилось ровно сто лет со вступления России в Первую мировую войну. Войну, которая навсегда похоронила целую эпоху в истории Европы, Прекрасную эпоху. Войну, которая изменила облик Европы так, как не изменяла ни одна война. Войну, которая родила новую сверхдержаву и погубила несколько старых.

Ошибочно думать, что война была объявлена в один день всеми державами сразу. Это была цепная реакция, своеобразный эффект домино, когда каждая страна оказалась намертво связана с другой теми или иными обязательствами. 28 июля Австро-Венгрия объявила войну Сербии в ответ на отклонение изначально невыполнимого ультиматума, в ответ Россия начала мобилизацию своих войск, после чего Австро-Венгрия обратилась к Германии, которая потребовала прекратить мобилизацию, угрожая войной. Николай несколько раз предлагал Вильгельму различные варианты мирного разрешения ситуации, начиная от специально созванной для предотвращения войны конференции в Гааге и заканчивая честным словом, что войска не произведут ни одного выстрела, пока ситуацию можно спасти мирным путем. Однако Вильгельм был непреклонен и выставил ультиматум: либо прекращение мобилизации, либо война. На ответ давалось всего несколько часов (немцы давали свои ультиматумы на короткий срок, чтобы максимально снизить возможность дипломатического маневра). У такого поведения Германии были свои причины: немецкий план войны, известный также как план Шлиффена, предусматривал стремительный блицкриг во Франции, пока неповоротливая Россия будет мобилизовать свои войска на востоке, поэтому мобилизация в России рушила весь план.

1 августа немцы объявили войну России и на следующий день вышли к бельгийской границе, выдвинув бельгийцам ультиматум о пропуске немецких частей к французской границе. На ответ также давалось 12 часов, на следующий день немецкие войска вторглись на территорию Бельгии и объявили войну Франции, после чего британцы объявили войну Германии.

Так началась самая кровавая война в истории Европы (на тот момент). Объявление войны в каждой стране сопровождалось невероятной эйфорией. Никогда еще люди так радостно не встречали известий о начале боевых действий. Толпы людей выходили на площади, радостно размахивали шляпами и кидали в воздух чепчики. Как верно отметил Норман Стоун: «Еще ни одна война не начиналась при таком массовом непонимании ее природы и трагичности». Все политические партии, забыв прежние раздоры, объединялись вокруг сакральной фигуры императора/президента в праведном желании покарать обидчиков. Несговорчивых быстро устраняли.

Лидер французских социалистов Жан Жорес был известным антимилитаристом. За связи с немцами во Франции его презрительно именовали «герр Жорес». Когда стало понятно, что войны не избежать, французский президент сделал социалисту предложение, от которого нельзя было отказаться: забыть старые обиды и вместе работать на благо французской нации в час суровых испытаний. В ответ Жорес устроил сцену: «Я вам мобилизацию сорву, я вам всеобщую стачку трудящихся организую!» 31 июля, за два дня до вступления Франции в войну, Жорес был застрелен в парижском кафе средь бела дня. Убийцу сразу же поймали, а на послевоенном суде он был оправдан. Суд счел, что убийство герра Жореса было вкладом в итоговую победу Франции.

Немецкие социалисты сплотились вокруг кайзера, российская оппозиция в патриотическом порыве забыла о своей ненависти к монархии, даже буйные британские суфражистки агитировали женщин помогать святой Британии в борьбе с немецким милитаризмом и идти на заводы вместо мужей, ушедших на фронт.

Различные мемуары оставили немало свидетельств того, как в разных странах реагировали на объявление войны. Французский посол в России Палеолог так вспоминал этот день:

Во Франции война также была встречена всеобщим ликованием. Французский президент Пуанкаре вспоминал:

Историк также приводит воспоминания одного из офицеров о первом дне войны:

В Британии речь министра иностранных дел Грея в парламенте, где он объяснял необходимость вступления в войну, была встречена неистовыми аплодисментами:

В Германии эйфория была столь сильной, что даже получила в историографии свое, отдельное название — «Августовское воодушевление». Иногда этот период единения немцев еще называют «дух 1914 года». Сам кайзер Вильгельм заявил: «Я не признаю больше никаких партий, для меня теперь существуют только немцы». Всеобщее ликование и единение завладело немцами. Газеты писали:

Даже левая пресса восхищалась теми днями:

Известный своими левыми и пацифистскими взглядами писатель Цвейг признавал:

Во всех странах на призывные пункты валом повалили добровольцы, вне зависимости от их политических убеждений. Почтеннейший немецкий социолог, автор «Протестантской этики и духа капитализма» Макс Вебер ужасно негодовал, что на призывном пункте его развернули из-за возраста (ему было 50!). Раздававший пощечины общественному вкусу Маяковский прибежал на призывной пункт с просьбой отправить его на фронт. Но его сочли неблагонадежным для фронта и отрядили создавать пропагандистские карикатуры.

Даже старый хулиган и анархист Петр Кропоткин забыл, что он хулиган и анархист, и писал:

Единение первого периода войны изумляло. Только что все вокруг шипело, булькало и переливалось всеми цветами радуги: социал-демократы, либералы, суфражистки, анархисты, а теперь все они единогласно поддерживали правительства своих стран.

Русская газета «Вестник Европы» писала в сентябре 1914 года: Тысячи русскихъ путешественниковъ, застигнутыхъ войной заграницей и вернувшихся домой необычнымъ путемъ черезъ Финляндию,съ удивлениемъ и восторгомъ разсказываютъ о неожиданной теплойвстрече, которую всемъ имъ оказали хмурые финны. Приехавшие изъПольши, а также газетные известия изъ этихъ мест единодушно говорятъ о теплоте отношения къ России и о патриотическомъ воодушевленнии польскаго населения. Особенно ценно, что эта близость къРоссии сказалась въ первые дни войны, когда еще не появилосьзнаменитое воззвание верховнаго главнокомандующего, следовательно, предъ польскимъ населениемъ не было этой собственной, неожиданной и ныне осуществимой цели для борьбы съ австро-германскимъ натискомъ. Отзвуки одушевления немедленно проявились съпервыхъ же дней войны и въ малорусскомъ населении юго-западныхъгуберний. Нелицемернымъ было поведете евреевъ, организовавшихъпо городамъ патриотическия шествия, возсылавшихъ моленья въ синагогахъ о дарованиии победъ русскому оружию и жертвовавшихъ крупные суммы на помощь семействамъ воиновъ. Трогательны былиотклики на общегосударственную опасность кавказскихъ народностей,поволжскихъ магометанъ, прибалтийскихъ латышей и прочихъ разноплеменныхъ инородцевъ.

Французский посол Палеолог также свидетельствовал о всеобщем единении в России:

— Сначала мы будем победителями… Потом мы увидим.

Председатель Думы, Михаил Владимирович Родзянко, также говорит со мной в самом успокоительном тоне… для настоящего времени:

— Война, — говорит он, — внезапно положила конец всем нашим внутренним раздорам. Во всех думских партиях помышляют только о войне с Германией.

О похожих настроениях в самой Франции свидетельствовал президент республики Пуанкаре:

Восхитительные метаморфозы произошли и с суфражистками. Их лидер, мадам Панкхерст, еще в первые дни войны по инерции провозглашала, что война стала карой проклятым мужикам за то, что они создали свою варварскую цивилизацию подчинения женщин, которая должна быть разрушена, а уже спустя неделю стояла по стойке смирно на сцене нью-йоркского Карнеги-холла и объясняла соратницам новые инструкции:

Эта война стала также и войной интеллигенции, которую не взяли на фронт, но которая вела войну на страницах манифестов и воззваний друг с другом. Первый период войны отмечен появлением значительного числа воззваний интеллигентов одной страны, направленных интеллигентам другой. Немцы сразу же оказались в осадном положении, полностью испортив себе имидж буквально в первые несколько дней войны. Немецкие войска без объявления войны вторглись в маленькую Бельгию, сметая все на своем пути. Вместо того, чтобы сдаться, игрушечная бельгийская армия оказала сопротивление, которое довольно быстро было сломлено. Немцы вошли в старый бельгийский городок Левен, сохранивший огромное количество примеров средневековой архитектуры и одну из лучших европейских библиотек. Однако в один из дней немцев в городе обстреляли. Немцы объявили, что в городе действуют банды священников, вырезающих благородным немецким солдатам языки, а также банды озверевших бельгиек, выкалывающих раненым немцам глаза. Немцы в свойственной исключительно им манере решили нехороших горожан воспитать, расстреляв несколько мирных жителей и постановив разрушить город из артиллерии в наказание за вероломство бельгийцев.

Естественно, разрушение Левена вызвало соответствующую реакцию во всем мире и значительно убавило число немецких симпатизантов. Глупых немцев после этого всю войну гоняли на пропагандистских фронтах и в хвост, и в гриву. Проделки немцев в Бельгии были названы «Изнасилованием Бельгии» (The Rape of Belgium), а плакаты, на которых немецкий зверочеловек тащит хрупкую девушку за руку с подписью «Помни Бельгию», расходились миллионными тиражами. Сами немцы изображались в пропаганде исключительно варварами, гуннами, зверочеловеками и ордами аттил, желающих разрушать все прекрасное.

Первыми войну манифестов начали английские интеллигенты, опубликовавшие манифест «Судьба и долг Британии»:

Воззвание подписали почти все знаменитые британские писатели: от Джерома Джерома до Уэллса и Конан-Дойля.

Следующими выступили русские интеллигенты, опубликовав в «Русских ведомостях» манифест под названием «По поводу войны»:

Автором манифеста был Бунин. Свои подписи под ним оставили Станиславский, Шаляпин, Вахтангов, Струве и даже подлец Горький.

В ответ немцы опубликовали «Манифест 93-х», который стал ярчайшим примером немецкой непрошибаемости и самодовольства:

Под манифестом подписался абсолютно весь цвет немецкой мысли. Не просто какие-то писатели, но множество выдающихся ученых, весь цвет немецкой науки и культуры: нобелевские лауреаты Эрлих, Эйкен, Фишер, Рентген, Планк, знаменитый архитектор Хофман и т.д.

Так почему же европейцы с такой радостью встретили свою погибель? Почему обыватели и интеллектуалы во всех странах искренне радовались войне? Этому есть несколько причин. Европейцы прожили период Belle Époque: прекрасной эпохи, когда более 40 лет в Центральной Европе не было войн и серьезных бедствий. Эпохи, ознаменовавшейся невиданным расцветом культуры, науки, научно-технического прогресса и общественной жизни. Выросло уже несколько поколений, которые не знали войны. Да никто и не понимал, что изменилось само лицо войны. Что новые войны означают многомесячные сидения в окопах, ядовитые газы и забеги на вражеские пулеметы через колючую проволоку, а не славные войны старых времен — с двумя-тремя локальными стычками и одним генеральным сражением. Абсолютно никто не ожидал, что война продлится четыре с половиной года, военные планы всех держав предусматривали разгром противника за месяц-полтора, и первые уезжавшие на фронт добровольцы искренне надеялись к осени вернуться домой.

По злой иронии судьбы единственная страна, противившаяся вступлению в войну (только в США проходили антивоенные манифестации), сполна получила от нее все. Именно США стали новым мировым гегемоном, именно там после войны началась эпоха процветания, шальных денег и джаза. Пока на головы американцев лился золотой поток, по разрушенной Европе ползали потерянные поколения ремарков и олдингтонов с перебитыми ногами.

Но все это в будущем. Еще нет гиперинфляции и чудовищных эпидемий, нет послевоенной разрухи, бедности и унижений. Пока Европа радостно встречает Рагнарек, думая, что это всего лишь еще одна приятная прогулка за славой.